> 3. Патриотизм в русской литературе и философии

<.....>

> «Смирение в политике вредно»

> Программными для российского патриотизма стали труды Николая Карамзина и Александра Шишкова. Карамзин определяет патриотизм как «любовь ко благу и славе отечества и желание способствовать им во всех отношениях» и продолжает: «Я не смею думать, чтобы у нас в России было не много патриотов; но мне кажется, что мы излишне смиренны в мыслях о народном своем достоинстве, — а смирение в политике вредно. Кто самого себя не уважает, того, без сомнения, и другие уважать не будут. Не говорю, чтобы любовь к отечеству долженствовала ослеплять нас и уверять, что мы всех и во всём лучше; но русский должен по крайней мере знать цену свою. Согласимся, что некоторые народы вообще нас просвещеннее: ибо обстоятельства были для них счастливее; но почувствуем же и все благодеяния судьбы в рассуждении народа российского; станем смело наряду с другими, скажем ясно имя свое и повторим его с благородною гордостию».

> Настоящим патриотическим манифестом стало произведение А.С.Шишкова «Рассуждение о любви к Отечеству». Шишков — прежде всего госслужащий, министр народного просвещения (1824–1828), поэтому патриотизм интересует его в первую очередь с точки зрения пользы для государства, а не в свете пушкинского «самостоянья человека». Что именно является предметом любви патриота? Шишков начинает, подобно Пушкину: «Страна, где мы родились; колыбель, в которой мы возлелеяны; гнездо, в котором согреты и воспитаны; воздух, которым дышали; земля, где лежат кости отцов наших и куда мы сами ляжем. Какая душа дерзнет расторгнуть сии крепкия узы?» Однако министр идет дальше; от патриота требуется и «любовь к Государю, к сему поставленному от Бога отцу и главе народной». Шишков использует достаточно смелую аналогию: «Отечество (сказала мне одна из почтенных наших женщин) требует от нас любви даже пристрастной, такой, какую природа вложила в один пол к другому. Отними у нас слепоту видеть в любимом человеке совершенство, дай нам глаза посреди самаго сильнейшаго пламени нашего усматривать в нём некоторые недостатки, некоторые пороки; возбуди в нас желание сличать их с преимуществами других людей: ум начнет разсуждать, сердце холодеть, и вскоре человек сей, ни с кем прежде несравненный, сделается для нас не один на свет, но равен со всеми, а потом и хуже других. Так точно Отечество. Когда мы начнем находить в нём многие пред другими землями недостатки; когда станут увеселять нас чужие обычаи, чужие обряды, чужой язык, чужия игры, обворожая и прельщая воображение наше правдивою русскою пословицею: там хорошо, где нас нет, и то хорошо, что не носит на себе отечественнаго имени; тогда при всех наших правилах, при всех добрых разположениях и намерениях, будет в душу и в образ мыслей наших нечувствительно вкрадываться предпочтение к другим, и следовательно уничижение к самим себе; а с сим вместе неприметным же образом станет уменьшаться первейшее основание любви к Отечеству». Согласно этой аналогии, думающий человек вообще не может быть патриотом. Шишков боится того, что «ум начнет разсуждать, сердце холодеть».

> Как пишет современный исследователь О.Найда, «выводя критический рассудок за пределы патриотического сознания и отдавая безусловный приоритет „сердцу“, Шишков, сам того не подозревая, приближается к выводу о том, что российское отечество вообще не может быть объектом осмысленного патриотизма. Оно может выступать лишь объектом слепой любви, для которой истина и ложь не имеют никакого значения. Интересно, что, несмотря на весь незаурядный патриотический пафос, установка Шишкова на исключение критического разума сближает его позицию с будущими русскими нигилистами, так как патриотизм, основанный на не истине или заблуждении, объективно тождественен отсутствию патриотизма как такового»¹⁷.

> В то время как О.Найда рассматривает идеи Шишкова, И.Сандомирская в прекрасной монографии «Книга о Родине. Опыт анализа дискурсивных практик» посвящает Шишкову отдельную главу «К археологии политического воображения», где анализирует язык Шишкова, подтверждая мнение о нём как о предшественнике советской патриотической доктрины. Она обращает внимание на то, что даже внешне спокойный, лирический язык Шишкова в описаниях природы есть попытка сакрализации всего комплекса патриотических понятий. «Шишков последовательно пользуется приемом профанации священных категорий (таких как Дух, Слава) в своем стремлении обожествить Отечество. Он вдохновляется моральными исканиями, стремлениями укрепить веру и накрепко связать ее с отношением к Отечеству. Однако по существу обожествление Отечества способствует именно распылению священных смыслов. В таком профанированно-божественном состоянии Отечество и стало частью современного русского политического языка…»¹⁸ Исследовательница показывает далее, как идеолог раннего николаевского времени «опустошает» религиозные символы, сакрализуя Отечество: «В работе над доктриной Отечества, Шишков строит Отечество как своего рода церковь (заимствования из ап. Павла и Откровения Иоанна Богослова, конструирование Отечества как те́ла, а сынов Отечества — как членов единого тела наподобие церкви — те́ла Христова; язык при этом принимает на себя роль профанированного аналога Духа Божия, который вдыхает в это тело жизнь). Опустошение религиозных символов и наполнение пустой структуры „общественно полезным и общепонятным содержанием — характерный прием рационалистов-просветителей“: агитируя против „ложного умствования“, Шишков на деле создает философскую концепцию государственности, в основе которой лежит именно таковое»¹⁹.

> Также важны образы военного противостояния. Согласно Сандомирской, у Шишкова «Отечество не имеет существования вне контекста об угрозе внешнего нашествия. Оно никак не проявляет своей экзистенции, если такой угрозы не существует. Иначе говоря, Отечество существует настолько, насколько существует враждебная ему сила. Если такой силы не будет, не будет и Отечества. Поэтому „нормальный“ модус функционирования Отечества в этом идеологическом пейзаже — это постоянная угроза войны и постоянное состояние мобилизации со стороны его сынов. Даже мирное процветание Отечества — не что иное, как „запев“, тот пролог, от которого мы переходим к высокой трагедии под названием „Отечество в опасности!“. Сконструированное таким образом Отечество — всегда в опасности, такая Родина-Мать — всегда зовет. Милитаризм — не следствие, а конституирующее условие дискурса об Отечестве»²⁰.

> По мнению Сандомирской, Шишков не только является предшественником сталинских «литературоведов в штатском», но и «реальным историческим прототипом Великого Инквизитора». «Как и собеседник Христа, Шишков чрезвычайно красноречив (Христос, как мы помним, отвечает на красноречие Великого Инквизитора молчанием). Как и персонаж Достоевского, он ставит общественное благо значительно выше Истины. Как и Великий Инквизитор, Шишков озабочен устроением светской власти, прикрывая ее устремления фразеологией Священного писания. Как и герой „Легенды“, Шишков не сомневается в способности и призвании светской власти „корректировать“ промысел Божий и предлагает для этой „корректировки“ конкретные средства манипуляции, долженствующие служить усовершенствованию человеческой природы»²¹.

> Логическим продолжением мысли Шишкова являются доклады его преемника на посту министра народного просвещения С.Уварова: «Посреди всеобщего падения религиозных и гражданских учреждений в Европе, невзирая на повсеместное распространение разрушительных начал, Россия к счастию сохранила доселе теплую веру к некоторым религиозным, моральным и политическим понятиям, ей исключительно принадлежащим. В сих понятиях, в сих священных остатках ее народности находится и весь залог будущего ее жребия. Правительству, конечно, в особенности Высочайше вверенному мне министерству, принадлежит собрать их в одно целое и связать ими якорь нашего спасения. /…/ Дано ли нам посреди бури, волнующей Европу, посреди быстрого падения всех подпор Гражданского общества, посреди печальных явлений, окружающих нас со всех сторон, укрепить слабыми руками любезное Отечество на верном якоре, на твердых основаниях спасительного начала?»

> Россия видится Уварову как Ноев ковчег по отношению к тонущей Европе. Основа России, по мнению Уварова, триада «Православие — самодержавие — народность». Как отмечает О.Найда, «Европа начинает восприниматься политическими кругами России уже не как привлекательный образец гражданского и политического устрой ства, а как источник общественных и духовных потрясений, несущий прямую угрозу устоям россий ского государства. /…/ Не творческая деятельность, связанная с модернизацией России и инкорпорацией страны в русло общецивилизационного развития, а слепая политическая лояльность, лишенная живого человеческого чувства и рационального импульса к обновлению, становится главным критерием патриотизма. /…/ Патриотизм утратил импульс к своему дальнейшему развитию, поскольку сфера его проявления ограничивалась политической лояльностью самодержавию. В этом виде он просуществовал вплоть до распада Россий ского государства»²².

> Безусловно, не все государственные служащие разделяли пафос Шишкова и Уварова. Видный государственный деятель П.А.Вяземский писал в «Записных книжках»: «Что есть любовь к отечеству в нашем быту? Ненависть настоящего положения. В этой любви патриот может сказать с Жуковским: „В любви я знал одни мученья“».

> «Люблю отчизну я, но странною любовью»

> Вернемся, однако, от чиновников к писателям и поэтам. «Бородино» Лермонтова — едва ли не самый яркий патриотический образ в русской поэзии XIX века. Тем не менее поэт чувствовал зов крови своих предков и не постеснялся назвать своей отчизной Шотландию:

> В стихотворении «Люблю отчизну я, но странною любовью» есть слова:

> Наконец, незадолго до смерти он пишет:

> Последнее стихотворение столь неудобно с точки зрения современных «патриотических» критиков, что недавно появились версии о том, будто Лермонтов не является его автором, а на самом деле оно было написано П.Бартеневым (1829–1912) или Дмитрием Минаевым (1835–1889). «Фальсификация, работающая на противников России» (Е.Черных), «идеологическая диверсия» (А.Кутырева) — это лишь некоторые из современных оценок стихотворения. Те, кто не принимают авторство Лермонтова, кого особенно задевают слова «немытая Россия», не жалеют чернил, чтобы доказать, что личная гигиена русских традиционно была на порядок выше европейцев²³. О стихотворении «Люблю отчизну я, но странною любовью» писали: «Стро́ки пронизаны теплотой, любовью к народу и его жизни. Я не верю, что после такого можно написать презрительное — „немытая Россия“. Для этого нужно быть прожженным циником и лицемером»²⁴. Это повторяющийся, но едва ли убедительный аргумент.

> С тем же успехом можно было бы поставить под вопрос авторство Пушкина по отношению к горьким словам:

> Разве мог великий русский патриотический поэт сравнить свой народ со стадом?! Нет, это невозможно, идеологическая диверсия налицо! Но говоря серьезно — сто́ит ли удивляться тому, что у думающего, сомневающегося писателя можно встретить разные настроения и переживания? Пушкин и Лермонтов, конечно, не исключения. Едва ли «Прощай, немытая Россия» отличается по тональности от финала «Смерти поэта», написанной тем же Лермонтовым:

> Итак, ни Пушкина, ни Лермонтова нельзя свести к одной емкой цитате. Они не авторы политических манифестов, они не создают «скрепы», их стро́ки не годятся для транспарантов. Их образы продолжают оставаться вызовом для любого узкого ви́дения патриотизма, направленного на самовосхваление и противопоставление России «Западу».